огне.
А если по-другому? Хм, зачем идти в лоб?
Пяток шагов назад — и снова наполняю стрелу силой ветра.
Лук смотрит в небо. Стреляю навесом. Я чувствую своей силой полет стрелы, я контролирую ее и подправляю движение.
Есть, попадание.
Огонь спадает. Одаренным был мальчишка лет тринадцати, стрела застряла у него в плече и отбросила назад. Он пытается подняться, но не мог и просто отползал в сторону.
А наши уже летят вперед. И понеслась мясорубка.
— Отдай, — и у меня вырывают лук из рук.
Подхватываю щит, в руках топор. Вперед, только вперед.
Я врываюсь в бой.
Удар — и сношу руку какому-то пруссу, который был слишком занят, чтобы смотреть по сторонам.
Битва пьянит, это не учебный бой и не поединок. События несутся галопом, и я еле успеваю под них подстраиваться.
Нас меньше, чем пруссов. Однако у нас просто дикий напор, они не ожидали, что стена огня упадет, и не были готовы к этому.
Люди не кричат, они рычат и воют словно звери.
Сзади прилетел удар в спину, и меня откидывает на стену дома. Прыжок в сторону. А в место, где я был, вонзается копье.
Вот сука, не заметил. Жив и вроде не ранен, неужто не пробил бронь. Разворот — и ударом топора переламываю копье. А ударом щита бью в голову противнику и ударом топора проламываю череп.
Оглянувшись, готов рваться вперед, но нет, бой на улочке закончен.
Из наших на ногах, готовых продолжать, осталось пятеро. Двое убиты и еще двое воют от боли, зажимая раны. У одного отрублена рука, у другого пробита голова, и он пытается подняться.
— Ну куда ты? — я помог мужичку с пробитой головой сесть и опереться на стену. Из рук рвётся поток силы жизни, и я заживляю его рану.
Шаг в сторону к мужику, зажимающему обрубок руки. Подхватив лежащую на земле отрубленную руку, я приближаюсь к нему. Это будет интересный опыт, я бы даже сказал, эксперимент. Интересно, смогу ли я прирастить отрубленную руку.
Я пытаюсь привлечь внимание раненого воина, но он только завывает и всхлипывает.
— Ты чего творишь, чего измыслил, а? — меня от него отталкивают.
— Руку ему спасти хочу и его самого, — я смотрю требовательно на помешавшего мне воя.
— Хм, — только и выдал он удивленно. Вероятно, это люди Возгаря, которые и не знали меня, а возможно, и не слышали.
— Только боги смогут дать ему новую руку, — он с возмущением на меня смотрит.
— А я не бог. И попробую вернуть ему старую, держи его. — Время идет, и мужик исходит кровью, пока мы спорим.
Воин нахмурился, но все же кивнул и вцепился в раненого, словно клещ, удерживая его и убирая руку от раны.
Раздался вой раненого, и он весь забился. Достав нож, я распорол рукав, осматривая рану. Срез не совсем чистый, конечно, но пойдет. Покрутив культю, я приставил её к ране. Вроде подходит. А то на земле лежало несколько обрубков, вдруг перепутал, вот забавно бы вышло, и я ему чужую руку бы прирастил.
Поправив культю, чтобы она совпала с раной, я выпустил из себя силу жизни, вливая в место ранения. Ох и потекла из меня силушка полноводной рекой, заживляя рану и приращивая руку. Больше трети от своего резерва потратил.
А мужик начал успокаиваться и перестал завывать.
— Ну, подвигай рукой, только осторожно, а не резко. Давай, давай.
И он действительно сначала немного подвигал пальцами на руке, а потом и смог её приподнять.
— О чудо, кому скажу, не поверят, — выразил общее мнение вой.
— Благодарю, — только смог выдавить из себя дрожащим голосом бывший однорукий.
— Вот и славно.
Я обернулся и понял, что все смотрели на мои действия широко раскрытыми глазами, в том числе и одаренный мальчик-прусс.
Приятно, черт возьми, я приосанился.
Мальчишка-одаренный сидел у стены, держась за стрелу, застрявшую у него в плече.
— Кто-то по их разумеет? — и я ткнул рукой в мальчика.
— Я разумею, — ответил парень чуть постарше, со знакомым лицом.
— Ты же сын Маруши, кажется? — вот так встреча.
— Ага.
— Ох и выручила меня твоя матушка на испытании.
Парень улыбнулся и ответил:
— Она сказывала, как вы с уловом помогали.
Мы подошли к одаренному мальчишке.
— Спроси, давно он так умеет с огнем играться?
— Да что его спрашивать, добить, и вся недолга, — парень взвесил в руках топор, прикидывая, как бы ударить.
— Спроси, спроси. Добить всегда успеем, а такое сокровище пригодится.
— Какое сокровище? Где? — и сын Маруши закрутил головой в поисках этих самых сокровищ.
— Ой, да никакое, спрашивай уже.
— Странный ты, Яромир, то про сокровище говоришь, то нет его.
И сын Маруши начал переводить. А мальчишка-прусс все же с неохотой ответил.
— Он говорит, с детства самого, отец заставлял скрывать, а то боялся, что он все село пожжет.
— А сейчас моментом воспользовался и полез, хотя на воина явно не похож, а судя по одежке, его ведь явно не жалуют.
А одежда на парне была поизносившаяся, вся в заплатах.
— Говорит, отец помер, а их с матерью и сестрой из дома погнали, а еще говорит, думал, ежели поможет, то получит почет и уважение. И у них все лучше станет, может, даже и дом вернули бы.
— Эх, дурак, — я только покачал головой, — никто бы ничего не вернул, раз забрали. Просто так снова ничего и не вернули бы. А если даже бы и отбились, то при первом пожаре тебя бы и обвинили, да и убили, и вся недолга. Раз дом отняли, и никто не вступился, то обвинить было бы легко.
— Долго вы там еще? Мы пошли, — бойцы предупредили нас и направились вперед.
— Не, сейчас догоним, — а сын Маруши продолжал перевод моих слов.
И я видел, как меняется лицо пацана. Кажется, начало доходить, ну хоть не спорит, не говорит, что я все придумал.
— Ежели жить хочешь да родным помочь, здесь оставайся и никуда не уходи, я помогу вам.
— Чего? — вырвалось у моего переводчика.
— Ты переводи давай, а не спрашивай.
И я вновь услышал прусскую речь. Тяжело без знания языков.
— Он спрашивает, зачем это тебе?
— Скажи, что он будет справным воином, и мне такой пригодится, — и я подмигнул парню.
— Он согласен и даже, кажется, поклялся именем бога Паттоло, это если я его правильно понял.
Я аж выдохнул после этих слов. Не хотелось мне убивать мальца, а оставлять его за нашими спинами было бы глупо. Зато теперь у меня будет свой ходячий огнемет. И стена