даже ночь, казалось, не оставила следов холодной влаги на ней. Идти по стежке было удобно и легко По правую сторону между седой полынью и глинищем росла какая-то ползучая трава, похожая на плющ, и когда Зазыба задевал ее голенищами сапог, то под темно-зеленым покровом слышалось словно змеиное шипенье.
Чем дальше отходил от деревни извилистый ров, тем меньше попадалось в нем круглых печурок, вырытых глинокопами. Зато с каждым шагом ров мелел, за дно его уже цеплялись шиповник, ветвистая жимолость и, наконец, луговая калина, а на склонах, которые постепенно становились пологими, еще издали бросался в глаза грязно розовым цветом пос-конник.
Никто в Веремейках не знал, какая сила образовала этот овраг, возможно, тут когда-то буйствовал стремительный ручей, но в таком случае где-то поблизости должен был еще и теперь струиться его исток. Между тем ров обрывался, точнее, начинался внезапно, на самом голом месте, где не было ни родника, ни даже небольшого болотца; тем более не могли образовать этот ров талые воды. Очевидно, ручей, если он действительно был, пробился на поверхность земли откуда-то внезапно, совсем не предусмотренный природой, и потому вскоре скрылся, обессилев, под землей, а может, он перебежал в лощину, которая вела через лес к Беседи.
В Поддубище уже было полно народу. Зазыба даже удивился: в последнее время, как в осеннее ненастье, все сидели по хатам, и впору было подумать, что деревня опустела вполовину против довоенного. Где-то оно и на самом деле было так, ибо мужчины из деревни почти все ушли по мобилизации, за исключением стариков да белобилетников, но на поле вышли шестнадцатилетние парни-комсомольцы, теперь они становились хозяевами, хотя еще и не чувствовали себя свободно среди взрослых, а стояли, словно привязанные к матерям, приведшим их сюда едва не силой.
Удивительно, но и сегодня не обошлось без обрядовой песни. Точно в настоящие зажинки. Рипина Титкова встретила Зазыбу еще на краю поля такими словами:
А что это в поле гудет?
Наш Зазыба-посол идет,
веселые вести несет!
Старуха явно дурачилась, запевая это, но Зазыба вдруг нахмурил лоб, сдвинул брови.
— Ты еще в пляс пойди! — пристыдил он.
Рипина почувствовала укор, всплеснула, точно виноватая, руками:
— Так разве ты забыл, Евменович? Это ж каждое лето вот так! Как первый сноп, так и…
Женщины — их стояло тут много — засмеялись, будто тоже хотели в чем-то убедить заместителя председателя колхоза. Но тот не разделял их веселого настроения. Как и во время завтрака, душу его опять распирало ревнивое чувство, и он просто не мог смотреть на женщин, хотелось пройти мимо них. Между тем Титчиха не сводила с Зазыбы виноватого взгляда.
— Так ты и сам, — продолжала она, — когда председателем был, ставил бабам четверть за первый сноп!
— Было время, я вам ставил горелку, а теперь вы мне должны поднести, — только бы отвязаться, бросил Зазыба.
Справа от дороги кто-то ворошился во ржи, вид но, уже орудовал серпом. Зазыба привстал на носки, чтобы получше рассмотреть.
— Это Гаврилиха, — подсказали женщины.
Снова послышался смех, а Драницева Аксюта, стоявшая на обочине, сказала, словно с давнишней мстительной завистью:
— Привыкла за мужиком своим во все встревать, так и теперь закону нема ей!
Зазыба шагнул на травянистую обочину и вдоль заплывшей борозды, от которой начинался засев, пошел к жнице, которая, не прислушиваясь к голо — сам, то сгибалась, то выпрямлялась во ржи. Действительно, это была Гаврилиха. Пока веремейковцы собирались группами да гомонили, обсуждая деревенские новости, а больше всего то, что предстояло делать сегодня. Гаврилиха успела нажать снопов на целый умолот, занимая полосу как можно шире Драницева Аксюта болтала зря, женщина эта никогда ни во что не встревала, хотя была замужем за человеком, который долгое время работал председателем сельского Совета. Нарожала ему кучу детей, чуть ли не пятерых, и постоянно была привязана к корыту стирала пеленки и днем и ночью. И теперь она была беременна. Но привела весь свой выводок в поле, и дети, один меньше другого, расползлись по колючей стерне, а два старших мальчика — большенькому, Федьке, еще не было и четырнадцати лет — помогали матери в работе, вязали соломенными перевяслами тяжелые снопы. Зазыба подошел к Гаврилихе, постоял, не подавая голоса, будто хотел полюбоваться, как ловко и чисто срезает она стебли серпом, затем сказал с упреком:
— А Хадоська даже дождаться не может!
Женщина глянула из-под руки на Зазыбу, выпрямилась.
— Так… — вымолвила она в растерянности.
— Я говорю, не могла дождаться, пока делить начнем, — повторил Зазыба.
— А чего мне ждать? — вдруг переменилась в лице Гаврилиха и зло проворчала: — Чего я с ними дождусь? — Она показала на детей — Сколько ухвачу серпом, то и мое!
— Как в сказке, — усмехнулся Зазыба, — сколько обегу земли, та и моя.
Гаврилиха не ответила. Одетая, будто нарочно, в лохмотья, с большим животом, она стояла на стерне с растопыренными руками. Меньшие ее дети обступили заместителя председателя колхоза и, чуть ли не цепляясь за его сапоги, с любопытством смотрели вверх, ловили его взгляд.
Зато помощники матери стояли насупленные и, похоже, с обидой думали о Зазыбе: мол, кричишь ты на нас потому, что отца нет, на войне, а то не посмел бы!..
Зазыба шел к Гаврилихе без всякой злости, просто хотел посовестить, зачем залезла с серпом, не подумав, где выпадет ей полоса, а тут увидел столько детских глаз, направленных с укором и недоумением на него, и сердце дрогнуло.
— Ну, а ежели твое, что вот нажала, да попадет кому другому? — сказал Зазыба.
— Почему это другому? — не поняла женщина.
— Мы ж делить зараз все поле будем, так… ежели тебе полоса не тут выйдет?
Женщина почувствовала, что Зазыба сам не меньше обеспокоен этим, отошла, голос у нее смягчился.
— Но как-то в положение надо войти, — уже льстиво начала она. — Не могу же я с другими равняться, бо детей вон сколько, орава целая… Ты же Гаврилу моего знаешь, помнишь, дружили даже…
Вот-вот готовы были брызнуть у нее слезы.
— Не волнуйся, не обидим, — поспешил успокоить беременную женщину Зазыба. — Гавриловых детей не дадим в обиду. Но жать тут, Хадоська, перестань. Нечего надрываться, неизвестно, кому пособляешь. Вот поделим весь клин, тогда и начинай.
Зазыба подмигнул замурзанным Хадоськиным ребятишкам и боком, боясь наступить на кого-нибудь вышел из детского круга, затем распахнул перед со бой обеими руками стену рослого жита и зашагал пс нему к другой дороге, что была на краю поля и отделяла его