1
«И вот я протомился семью долгими и медленными годами желания» (Томас Отуэй в письме мисс Барри)[66]
Звезда Дориманта взошла ненадолго. Ко времени, когда в 1676 году был написан и поставлен «Сэр Шарм Шаркун», Рочестеру исполнилось всего-навсего двадцать девять лет, но самая яркая пора его жизни уже миновала. Существование Рочестера во второй половине семидесятых больше всего походило на температурную кривую в изголовье у смертельно больного человека; правда, этот пациент видел свою кривую и понимал ее смысл. Восемнадцатилетнего героя Бергена 1665 года через каких-то десять лет осмелился обвинить в трусости (пусть и без достаточных на то оснований) не отличавшийся благородством Малгрейв. Год спустя скандал в Эпсоме и смерть Даунса позволили (вероятно, Томасу Д'Орфи) сочинить о нем такую песенку:
Расступись!
Идет вояка!
Грозен рык ночного льва!
От вина и карт, однако,
Закружилась голова.
Исключением из правил
Не был нынешний урок:
Друга драться он заставил
И, как заяц, прочь утек[67].
Молодой человек, десять лет назад пытавшийся похитить мисс Малле из-под носа у назойливых опекунов, теперь стал завсегдатаем целительных «ванн» мисс Фокар и отчаянно разочаровавшимся любовником мисс Барри.
Драматург Натаниэл Ли, через несколько месяцев после смерти Рочестера, вывел его в 1680 году в одной из пьес под именем Розидора: «Сплю я или бодрствую, но подавай мне вина, но подавай мне девок!» Однако на исходе семидесятых, предчувствуя скорую смерть (а умер поэт каких-то тридцати трех лет от роду), Рочестер не только ожесточился, но и впал в глубокую задумчивость. Возможно, самым трогательным его стихотворением является заведомо иронический «Отставной вояка» со смутными аллюзиями на битвы при Бергене и в Ла-Манше и с шумной бравадой, оборачивающейся в заключительном четверостишии грустью и горечью:
Как отставной, но бравый адмирал
С огромною подзорною трубой
Спешит проинспектировать со скал
В морской дали наметившийся бой,
Не доблести, а должности лишен,
За схваткой с пониманием следя,
Не отрицая, проклинает он
Почетный статус бывшего вождя…
Так дни мои, вне страсти и вина,
В пожизненном бессилии текут
И вынесла коварная волна
На стылый берег старческих причуд.
А все же передышка настает
(Иначе б я в мученьях изошел!),
Когда бутылей боевитый флот
Плывет под канонаду рифм на стол.
Я знаю: раны, шрамы и рубцы
Не отпугнут от моря молодежь,
А новобранцам я гожусь в отцы,
Пусть для отцовства стал, увы, не гож.
Иной и не захочет с нами плыть,
Во мне дурной увидев образец,
Но, чтобы жалким трусом не прослыть,
Он выпьет — и сопьется под конец.
А если кто другой блюдет мораль
И брезгует огнем ночных атак,
Я укажу ленивцу на пищаль
И подскажу, куда палить — и как.
Я расскажу о том, как напролом,
За домом — дом, берутся города,
Как стекла бьем, как дверь с петлей дерем,
Каких трофеев ищем мы тогда.
И, распаленный винами и мной,
На приступ в первой шлюпке он пойдет —
Лачуги не пропустит ни одной,
Возьмет бордель и церковь в оборот.
А я — в шатре бессилья своего —
Благословлю безумные дела;
Ведь мудрость мне — и больше ничего —
Отставка по болезни принесла.
В абсолютно другом духе выдержано сравнительно раннее стихотворение «Несовершенное наслаждение», трактующее тему временной импотенции:
Предстала обнаженною она.
Я был влюблен, она была нежна.
Сражения мы ждали в равной мере,
Заранее готовы на потери.
Коринна, в предвкушении забав,
К упругим персям грудь мою прижав,
Язык из уст в уста ко мне заслала —
Гонцом, с которым пылко оглашала
Любви незамедлительный указ:
Не здесь идти на сечу, но сейчас!
Душа моя, с лобзаньем и объятьем,
Парила, припадая к пышным статям,
Но прежде чем Коринна, не спеша,
Туда ввела, где тоже есть душа,
В победный бой рванувшуюся рать,
Я кончил всё, что не успел начать!
Хватило мне простых прикосновений
Ее боков, и ляжек, и коленей,
И взгляда с высоты холма в обрыв…
Смешком за торопливость осудив,
Прильнула пуще прежнего Коринна,
Шепча меж ласк: «Мужчиной будь, мужчина! —
И плача: — Восхищенью отдал дань,
Ну а теперь — для наслажденья — встань!»
А я, в ответ на это изобилье,
Не чаял распахнуть былые крылья,
Лобзая лишь затем, чтоб скрыть бессилье.
Я всё еще желал ее — умом;
Я знал: загвоздка лишь во мне самом —
И стыл я, брюхом вверх, как снулый сом.
Персты Коринны дивно деловито
(Способные смутить и еремита,