Боги отнюдь не открыли смертным всего изначально, Но постепенно, ища, лучшее изобретают[54].
Это скромное смещение акцентов имело поистине грандиозные последствия. Древнегреческий период стал величайшим расцветом знаний в истории, давшим миру основоположников западной интеллектуальной традиции: Сократа, Платона, Аристотеля, Пифагора и Евклида. Он изменил мир и в целом, и в мелочах. Бенджамин Фаррингтон, бывший профессор Университета Суонси, писал:
С изумлением мы обнаруживаем, что стоим на пороге современной науки. Конечно, это не значит, что благодаря хитростям перевода фрагменты [древнегреческих текстов] обрели современное звучание. Вовсе нет. Однако именно из языка и стиля этих отрывков развились наш собственный язык и стиль.
Как ни печально, этот период длился недолго. Когда оглядываешься на него из современности, остается лишь удивляться тому, как внезапно оборвался прогресс. Факт остается фактом: между Античностью и XVII в. западная наука пребывала по большей части в тупике, о котором убедительно писал философ, ученый и политик Фрэнсис Бэкон.
В трактате Бэкона «Новый Органон», написанном в 1620 г., сказано: «Науки, которые у нас имеются, почти все имеют источником греков. И вот из всех философий греков и из частных наук, происходящих из этих философий, на протяжении стольких лет едва ли можно привести хотя бы один опыт, который облегчал бы и улучшал положение людей» [290].
Уничтожающая оценка, верно? Основной аргумент таков: наука почти ничего не предложила, чтобы «улучшить положение людей». Нам, привыкшим к тому, что наука трансформирует нашу жизнь, это кажется странным. Но до Бэкона так продолжалось немало поколений. Научного прогресса не было.
Отчего прогресс остановился? Ответить на этот вопрос несложно: мир вернулся обратно к прежнему мышлению. Ранние учения христианской церкви были соединены с философией Аристотеля (которого почитали и возвышали) для создания нового священного мировоззрения. Все, что противоречило христианскому вероучению, считалось богохульством. Инакомыслящих наказывали. Ошибка вновь стала катастрофой.
Вероятно, самый необычный пример того, как неудобные факты игнорировались или перетолковывались, – иудеохристианское представление о том, что ребер у женщин на одно больше, чем у мужчин. Основанием для такого вывода служила Библия, утверждавшая, что Ева создана из ребра Адама. Этот вывод можно опровергнуть в любой момент, просто пересчитав ребра. То, что у мужчин и женщин одинаковое количество ребер, очевидно.
И все-таки эта «истина» не подвергалась сомнению вплоть до 1543 г., когда ее опроверг фламандский анатом Андреас Везалий. Мы видим опять же, что, когда мы боимся оказаться неправыми, когда желание защитить наш статус-кво особенно сильно, очевидные ошибки могут считаться «истинами» почти вечно.
Великое достижение Бэкона заключается в том, что он бросил вызов догматической концепции знания, которая веками сдерживала прогресс человечества. Бэкон, подобно грекам, доказывал, что наука вовсе не защищает истины, а ставит их под сомнение. Нужна храбрость, чтобы ставить эксперименты и учиться. «Подлинная же и надлежащая мета [цель] наук не может быть другой, чем наделение человеческой жизни новыми открытиями и благами», – писал он [291].
Бэкон также предупреждал об опасностях склонности к подтверждению своей точки зрения:
Разум человека все привлекает для поддержки и согласия с тем, что он однажды принял, – потому ли, что это предмет общей веры, или потому, что это ему нравится. Каковы бы ни были сила и число фактов, свидетельствующих о противном, разум или не замечает их, или пренебрегает ими, или отводит и отвергает их посредством различений с большим и пагубным предубеждением, чтобы достоверность тех прежних заключений осталась ненарушенной [292].
Труды Бэкона, а также других великих мыслителей, таких как Галилей, заложили фундамент для второй научной революции. Теории подвергались критике и проверялись экспериментами. Прямым следствием стал расцвет творческой мысли. Тщательная проверка идей авторитетных авторов считалась не признаком неуважения, а долгом перед наукой. Ошибка вновь была превращена из катастрофы в преимущество.
Сказанное не означает, что представления и теории наших предков не имели никакой ценности; как раз наоборот. Теории, которые выжили в процессе отбора и выдержали испытание эвристикой, практическое знание, добытое благодаря бессчетным неудачам методом проб и ошибок, – все это бесценно.
Мы пользуемся благами обширного интеллектуального наследия, и, если бы нам пришлось начать с чистого листа, если бы все накопленное предками знание вдруг исчезло, мы остались бы у разбитого корыта. Карл Поппер говорил: «Начни мы с Адама [со сравнительно небольшого объема знаний древних людей], мы продвинулись бы не дальше Адама» [293].