Книга Прекрасное разнообразие - Доминик Смит
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Уит и мама улетели в Висконсин, а я должен был отправиться на унаследованном мною «олдсмобиле» в Айову. Мне предстояло провести последние две недели в Институте Брук-Миллза, чтобы ученые могли завершить исследование и записать со мной пленку для своего архива. Кроме того, там готовилась своего рода выпускная церемония. Ну и наконец, мне очень хотелось снова увидеть Тоби и Терезу.
На всем пути из Калифорнии до Айовы я чувствовал в машине присутствие отца: пахло кофе и гигиенической пудрой. Я вспоминал поездки нашей семьи — о них говорил счетчик пробега «олдсмобиля». Машина прошла уже 289 777 миль — путь от Земли до Луны и обратно. Ей было двадцать лет, но мотор ни разу не ремонтировали. Приборная доска совсем выцвела от солнца, ткань на сиденьях вытерлась, а гудок стал похож на предупреждающий сигнал парохода в тумане.
Я ехал по автостраде, минуя один за другим разные города, и вспоминал недавние события. Временами я терял ощущение времени. Стэнфордская учебная больница использовала тело отца в течение недели, а затем кремировала его. Я представил себе занятие по анатомии в комнате с белыми стенами, расчерченные на части фиолетовым маркером трупы на стальных столах. Отец — без своей царской бороды, без задумчивого вида — просто учебное пособие для второкурсников медицинского факультета. Пособие для изучения не разветвления артерий и не веера аллювиальных отложений в венах, а настоящей медицинской жемчужины — опухоли мозга.
Мы забрали урну с прахом из крематория Пало-Альто. Она весила пятнадцать фунтов и восемь унций, но большую часть этого веса составлял деревянный корпус. Тело без жидкостей и костей почти ничего не весит. Остающиеся после сожжения несколько фунтов праха напоминают о том, что мы состоим по большей части из воды и сознания. Пока я ехал на машине, мама и Уит летели над Средним Западом вместе с этим дубовым ящиком. Уит наверняка старался скрывать свои эмоции и вести себя как джентльмен: открывать двери и держать маму под руку в толкучке аэропорта. Я был за нее спокоен. Я даже думал о том, что вдовство будет ей к лицу: она словно всю жизнь готовилась к этому, всё ее домашнее хозяйство и интерес к экзотике нужны были только для того, чтобы их бросить и погрузиться в молчание и скорбь. Интересно, станет ли она теперь носить иностранные траурные одежды, какие-нибудь вышитые шали например? Наверное, нет: когда мы прощались в Калифорнии, я почувствовал, как она переменилась.
Слава богу, что не было ни заупокойной службы, ни каких-либо поминок. Трудно вообразить себе зрелище более невыносимое, чем собрание отцовских коллег из университета: все как один в цветных носках и с механическими карандашами в нагрудных карманах клетчатых рубашек. Ну что они могли о нем сказать? Эти люди долгие годы работали бок о бок на благо науки, в обеденный перерыв делились друг с другом, как школьники, сэндвичами с тунцом и сельдереем, спорили о черных дырах и конце времени, но ни разу в жизни не поговорили о личных делах. Отец однажды рассказал, что у одного преподавателя умерла от рака жена, а коллеги узнали об этом только два года спустя. И не хватало еще, чтобы приехали отцовские братья со своими упитанными женами. Я представил, как они ходят вокруг стола, вытирают слезы и делятся воспоминаниями о детстве Сэмми в краю медных рудников на севере штата Мичиган.
До института я добрался поздно вечером. Въехав на холм, я увидел ярко освещенное викторианское здание: на фоне темной долины оно было похоже на океанский корабль. Я припарковал машину возле амбара и сразу отправился искать Терезу. Картинки на ее двери переменились. Теперь они изображали последствия ядерной катастрофы: ослепительное пламя взрыва, грибообразное облако и целый ряд картин с видами разрушений. Я негромко постучал, и Тереза открыла дверь.
— Я не спала, — сказала она.
На ней была футболка на несколько размеров больше, чем нужно, и теннисные носки.
— А я только что приехал.
Мне хотелось обнять ее, но что-то мешало, чувствовалась неловкость.
— Ты даже не позвонил, когда твой отец умер, — сказала она. — Мне Гиллман сказал.
— Да, извини. Как у тебя дела?
— Это я тебя должна спросить.
— Но все-таки.
— Ну… В последнее время они мне не дают покоя… Все эти умирающие… Ты не хочешь зайти в комнату?
Я вошел. Повсюду были расставлены свечки, пахло ладаном. На стенах висели постеры с Джими Хендриксом и составленные из газетных вырезок коллажи на темы побега и смерти: люди бросались под поезда, прыгали со скал, женщину в цирке разрезали пополам и ее голова и ноги торчали из двух разных деревянных ящиков. Кровать была покрыта присланным мамой Терезы лоскутным одеялом. Мы сели на него боком друг к другу.
— Он умер так же, как и жил, — сказал я.
— То есть?
— Умер, не договорив фразы насчет часовщика в нашем городе. — Я посмотрел на часы у себя на руке и сказал: — Что-то я по-дурацки себя чувствую.
Она взяла меня за руки:
— Ничего. На самом деле у тебя все в норме.
— Теперь никто ничего от меня не ждет.
— Да, действительно, — кивнула она, — он все время что-то ждал от тебя.
— Мы отдали его тело медицинскому факультету, как он завещал. Потом его кремировали. Коробка с прахом — вот все, что осталось… Да нет, ты не думай, дело не в эмоциях. Мне хотелось понять, кто он такой, по-настоящему понять. В самом конце, когда развилась опухоль, он стал другим. К нему можно было приблизиться.
Сначала я боялся расплакаться, но по мере того, как я осознавал то, что меня беспокоило, слезы отступали.
— Когда люди умирают, они меняются, — сказала Тереза. — Им бывает так страшно, что они становятся… самими собой.
— Мне бы хотелось понять, что происходило у него в голове, — сказал я, глядя на наши сплетенные руки. — Вот помню, например, такую историю. Однажды к нам пришел страховой агент, хотел продать страховку. Отец в тот день был необыкновенно любезен. Пригласил этого человека в дом, предложил лимонаду и даже выдавил из себя пару фраз о погоде. Потом агент принялся за свое: проинформировал отца о статистике смертности, посетовал на непредсказуемость жизни и так далее. Это продолжалось примерно полчаса. Отец кивал-кивал, а потом вдруг встал и, ни слова не говоря, отправился к себе в кабинет. Ну, агент пока разговаривает со мной, расспрашивает, как дела в школе. Проходит четверть часа. Отец возвращается и говорит: «Сэр, я сейчас пишу статью о гало-эффекте в некоторых видах элементарных частиц. И я должен вам сказать, что я сам себя страхую». У агента вытягивается лицо, и он спрашивает: «Что это значит?» Отец, потеребив бороду, отвечает: «Это значит, что мои риски пропорциональны моим ожидаемым доходам. Если вы пройдете на кухню, моя жена угостит вас ячменными лепешками». После этого он снова уходит в кабинет и плотно затворяет за собой дверь. А агент только крутит головой. Отец никогда не понимал, что можно и чего нельзя говорить людям.
— Забавная история.
— Мне надо бы поспать.
Внимание!
Сайт сохраняет куки вашего браузера. Вы сможете в любой момент сделать закладку и продолжить прочтение книги «Прекрасное разнообразие - Доминик Смит», после закрытия браузера.